Такова точка зрения французского историка Жана-Пьера Минадье, выступившего на минувшей неделе с открытой лекции в конференц-зале Министерства иностранных дел ЭР.

«Немецкий продукт»

Нации не было. Никакой. Лишь люди, живущие в сельской местности и по бедняцким окраинам городов, отличающиеся от зажиточного класса, прежде всего, языком и социальным положением. «Эстонцами» – то есть жителями Эстляндии – называли себя, порой, местные немцы, желающие подчеркнуть свое отличие от пруссаков, саксонцев или баварцев. Предки же нынешних эстонцев, сумевшие в значительной степени подняться по социальной лестнице, напротив, изо всех сил стремились выдать себя за немцев…

Такими словами профессор Минадье описывает положение дел на территории современной ЭР всего каких-то два века тому назад. «Говорить о нации можно лишь в том случае, если народ осознал себя таковой, – отмечает французский историк. – У эстонцев процесс этого «самоосознания» происходил за очень короткий исторический период. Эпоха национального пробуждения укладывается в несколько десятилетий XIX века. По сравнению с народами т.н. «Старой Европы» эти сроки – фактически рекордные».

Безусловно, осознание себя эстонцами в качестве отдельной нации – явление в Европе не уникальное. Параллельно с ними подобный процесс прошли, например, финны, латыши, словаки, хорваты. «Национальные пробуждения» полуторавековой давности – «побочные дети» философии национального романтизма, зародившегося на рубеже XVIII-XIX столетий в раздробленной на сотню феодальных княжеств Германии. «Немецкий продукт» внезапно оказался востребованным от Средиземного моря до Балтийского. «Своим» его признал десяток народов, живущих, как правило, не в своих национальных государствах, а под властью иностранных империй.

Языковая гордость

«Национальное самосознание эстонцев сложилось в «догосударственную» эпоху, - подчеркивает Минадье. – Осознание себя нацией шло не посредством политики, а посредством культуры и языка. В этом – одно из различий самосознания эстонцев и «старых европейцев». Национальная самоидентификация французов, например, базируется на основе государственности. И это не случайно – королевство Франция возникло за несколько веков до того, как французы стали осознавать себя нацией. Потому главное для француза – проживание на территории государства, наличие французского паспорта, а не языковой принцип».

У эстонцев – наоборот: человек, говорящий по-эстонски воспринимается «своим», «эстонцем», вне зависимости от его этнического происхождения или же от гражданства. И даже – от места жительства. «Французам это понять очень сложно: говорящий по-французски швейцарец или бельгиец, а уж тем более – житель франкоговорящей части Канады считаться французом не может, – признает Минадье. – Наоборот, живущий во Франции баск или бретонец, не владеющий французскими литературным языком, вне зависимости от его собственного желания будет восприниматься окружающими именно как француз».

Провозглашенная философами-романтиками верность старине наложила свой отпечаток на отношение эстонцев к родному языку, а через него – на всю модель национального самосознания. «Финно-угорские языки относятся к числу наиболее архаичных, - напоминает Минадье. – В глазах эстонца это придает дополнительную ценность и создает повод для гордости: «мы сумели сохранить нечто очень древнее, вопреки всем трудностям». Между тем, сохранению эстонского языка на протяжении семи веков иноземного владычества способствовали два фактора: отсутствие в средневековой Ливонии немецкого крестьянства (иноземцы жили в городах, не смешиваясь с местным населением) и отсутствие у властей Ливонии целенаправленной языковой политики – таким вещам в Средние века вообще не уделяли особого внимания.

Верность анахронизмам

Как полагает профессор Минадье, один из серьезнейших ударов по национальному самосознанию эстонцев был нанесен в ХХ веке советской властью. Когда Эстония оказалась поглощена СССР, от декларируемого «пролетарского интернационализма» двадцатых годов не осталось и следа. На словах признавая равенство всех культур и языков, власти Советского союза в послевоенный период применяли на деле модель «старшего брата» - русского народа» и «младших братьев», роль которых отводилась остальным народам СССР.

«Это не значит, что советская власть целенаправленно стремилась русифицировать Прибалтику или превратить Эстонию в «маленькую Россию», - подчеркивает Минадье – Эстонский язык и эстонское образование никогда не были в СССР под запретом, и политика Москвы в отношении Таллинна была куда как менее брутальной, чем политика Парижа в отношении Туниса или Алжира. Но официально декларируемое двуязычие в реальной жизни стало означать ситуацию, когда без знания эстонского в Эстонии можно было прожить, а без знания русского – все более и более проблематично. Приток населения, не знающего, и не особо стремящегося осваивать эстонский язык виделся эстонцам покушением на основу национальной культуры, чуть ли не «культурный геноцид».

Источник нынешних противоречий между эстонцами и местными русскими, по мнению Минадье во многом проистекает именно из того, что сталкиваются две национальные идеи – «культурная» и «государственная». Для того, чтобы понять друг друга, их носителям придется признать, что обе они имеют право на существование. Хотя и являются в современном, пост-модернистском обществе, все большим и большим анахронизмом.

Лион, Париж и Таллинн

Похоже на время французский историк возлагает самые большие надежды. «Время самой великой национальной травмы для французов – эпоха Второй мировой войны – уже воспринимается как история, – уточняет он. – События сороковых годов – достояние поколения моих родителей. В Эстонии же советские времена помнит «поколение детей» - моих современников. Причем воспоминания о нем у представителей двух общин оказываются, зачастую, диаметрально противоположными. То, что кажется одним «нормальной», «естественной» ситуация, видится другими – как покушение на само существование нации».

«Точки соприкосновения между двумя общинами постепенно возникают, – признает Минадье. – Это неплохо заметно, например, в спорте, где русские по происхождению спортсмены выступают под флагом Эстонии, причем как эстонские, так и русские зрители болеют за них как «за своих». Меня приятно удивили результаты конкурса на оформление эстонских монет евро: жители страны проголосовали за символ, носящий не национальный, а географический характер – силуэт линии границ Эстонской Республики».

«Можно сказать, что языковая основа национального самосознания начинает сменяться у эстонцев территориальной, – констатирует французский исследователь. – Но процесс этот только в самом начале. Эстонцы и русские еще долго не смогут относиться друг к другу так же, как относятся друг к другу жители Парижа и Лиона».

Автор - Йосеф Кац

Жан-Пьер Минадье

Родился в 1961 году



Диплом историка получил в высшей школе Ecole Normale Supérieure.



Изучал эстонский язык в Парижском институте восточных языков. На данный момент преподает в ней историю Эстонии и всеобщую историю – в лицее La Bruyère в Версале.



В 2007 году издал наиболее подробный труд по истории Эстонии на французском языке - Histoire de l'Estonie et de la nation estonienne.



Переводил с эстонского на французский исторические и литературные тексты, в том числе – третий том произведения А.Х. Таммсааре «Правда и справедливость».